«Страх был мощнее дозы»: воспоминания очевидцев из Припяти

40-я годовщина аварии на Чернобыльской АЭС — черный день календаря. Прежде всего потому, что пострадали люди. Но еще и потому, что на долгие годы в мире было подорвано доверие к атому. Решение советских властей засекретить случившееся привело к распространению слухов и мифов — один страшнее другого. Развенчивать их приходится до сих пор. Тем важнее воспоминания очевидцев, работавших на разрушенном четвертом блоке и в Припяти.

Валерий Толстых

Начальник оперативного отдела Аварийно-технического центра «Росатома» в Санкт-Петербурге. В 1986 году 24-летний лейтенант проходил службу в окружном учебном центре Киевского военного округа в пгт Десна между Киевом и Черниговом. 26 апреля в четыре утра воинскую часть срочно подняли по тревоге.

— Быстро бежим в часть. Там еще никто ничего не знает, не понимает. Сказали только быть в боевой готовности к убытию. Куда и зачем, неизвестно. Два часа ушло на то, чтобы подготовить технику. БРДМ-2РХ (бронированные разведывательные дозорные машины радиационной и химической разведки. — «СР») нужно было снять с долговременного хранения.

Страха не было — скорее ощущение, что происходит что-то серьезное. Когда мы прибыли в район Чернобыльской АЭС, там уже стояли пикеты милиции, на территорию никого не пускали, выезд — по отдельным разрешениям. И наша колонна встала. Приборы начали щёлкать. Стрелочка на радиометре ДП-5В поползла вверх.

Только вечером следующего дня нам поставили задачу — составить карту радиационной обстановки. Четыре машины ведут радиационную разведку, одна в резерве. Распределились по секторам, составили маршруты. Мне, помню, выпал юго-восточный сектор. В пять утра выдвигались на разведку. На контрольных точках маршрута снимали данные. Подъезжали на БРДМ, вставали на обочине. Я шёл в одну сторону на 30 м, сержант — в другую. Проводили замеры и вычисляли среднее арифметическое. Такая методика родилась в процессе, поскольку из-за ветра, дождей, пылевого переноса загрязнение распределялось неравномерно, пятнами. Картина уточнялась и локально менялась практически ежедневно. Наши дозиметры давали грубую нестабильную картину. Позже, в мае, нам привезли морские приборы, более чувствительные. Работа стала точнее.

Данные разведки — ее проводили дважды в день — наносили на общую карту. К 8:00 и 19:00 руководитель отряда доставлял ее в оперативный штаб, и нам ставили новые задачи: корректировали маршруты, добавляли районы, меняли опорные точки.

Вначале сильно мешала межведомственная возня. Случалось, одну задачу по три раза выполняли. Гражданская оборона, химические войска, специалисты от гражданских ведомств, у каждого — свои радиационные данные. Приезжаешь с результатами разведки в оперативный штаб, а там уже другие цифры измерений в том же месте. Начинается спор. Иногда мы с руководителем нашего отряда специально выезжали на точку, чтобы всё перепроверить. Если расхождения небольшие — нормально. Если серьезные — начинается конфликт. И вот это чувство ответственности — не ошибиться в расчётах, не подвести руководителя — преследовало меня тогда постоянно.

Леонид Плескачевский

В 1986 году сформировал и возглавил лабораторию радиометрии Радиевого института в Чернобыле. За пять месяцев в лаборатории исследовали порядка 10 тыс. проб природных сред, строительных конструкций, продуктов питания и проч.

— В 1986 году в сосновых лесах на территории зоны в большом количестве росли боровики. Однажды к нам приехала оперативная группа КГБ СССР при правительственной комиссии с полным багажником грибов. Попросили проверить. Мы рассчитали дозовую нагрузку. Чтобы получить дополнительную дозу, сопоставимую с несколькими миллизивертами, человеку нужно было бы съесть сотни килограммов таких грибов.

Нам не раз приносили грибы, просили официальную справку об «условной съедобности». Приносили и рыбу — из рыборазводческого хозяйства под Иванковым. Она показывала небольшое превышение фона, но вклад в суммарную дозу тоже был незначительным.

Здесь важен принцип относительного риска. Наличие активности ещё не равно значимому биологическому эффекту. Но людей пугало всё: автобусы с надписью «Правительственная комиссия», сотрудники в респираторах и костюмах химзащиты. Хотя зачастую их надевали, чтобы не нарушать инструкцию, а не из-за критической опасности. Мы не раз демонстративно собирали и готовили грибы, чтобы показать отсутствие риска. Это производило больший эффект, чем любые цифры.

В реальности катастрофического радиационного воздействия на здоровье населения в массовом масштабе зафиксировано не было. Основные последствия — психологические, социальные, экономические. Чернобыль стал не только радиационной, но и информационной катастрофой. Страх оказался мощнее дозы.

И массовые мутации — это миф. Да, у людей, работавших на блоке, наблюдались хромосомные аберрации в крови. У меня самого они были. У коллег из Курчатовского института тоже. Но это соматические изменения — они не передаются по наследству. После прекращения облучения показатели постепенно нормализуются. Чтобы возникли наследуемые мутации, должны быть повреждены обе спирали ДНК в критически важных регуляторных зонах. Для этого нужны дозы, после которых организм, как правило, не сохраняет репродуктивную способность.

Андрей Степанов

Ведущий специалист отдела разработки и производства радиоактивных источников, Радиевый институт. Более 50 лет изучает морские и речные радиационно загрязненные системы. В июне 1986 года в составе исследовательской группы проводил оценку радиационной обстановки в зоне Чернобыльской АЭС.

— Река Припять через несколько десятков километров впадает в Киевское водохранилище на Днепре, а дальше вода идёт в Чёрное море. Ниже плотины Киевского водохранилища могли оказаться радионуклиды. Всё это могло переноситься по течению через водохранилище и выходить за плотину, а сразу за плотиной фактически начинался Киев.

Был еще один серьезный нюанс: недалеко от нижней плотины находился городской водозабор. Вода, поступавшая в водопроводную систему Киева, могла оказаться загрязнённой.

Для начала нужно было оценить реальную ситуацию. С коллегами из Украинского научно-исследовательского гидрометеорологического института и научно-производственного объединения «Тайфун» мы первым делом отобрали пробы воды, донных отложений и взвешенного вещества непосредственно по течению Припяти. Затем исследовали распределение радиоактивных веществ вдоль Киевского водохранилища. Для этого составили специальную программу отбора проб. Их проанализировали в лабораториях Радиевого института. Результаты были показательными. Да, радиоактивность в водохранилище поступала, но не в таких масштабах, как мы опасались.

Однако оставалась другая проблема: радиоактивные вещества могли смываться с берегов, на которых после аварии накопилось значительное количество радионуклидов. Это могло усугубить ситуацию и привести к росту активности в воде. Тогда власти приняли решение построить водовод: от водозабора провести линию под Днепром и брать воду уже из реки Десны. Десна впадает в Днепр ниже Киевского водохранилища, и в ее бассейн продукты аварии практически не попали. Так Киев получил источник более чистой воды.

Алексей Криницын

В 1986 году старший научный сотрудник Радиевого института, участник ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС. С 1986 по 2004 год работал начальником отдела радиационного мониторинга на объекте «Укрытие».

— Много лет мы контролировали состояние грунтовых вод на площадке. Эти работы показали, что выявленные загрязнения связаны исключительно с выбросами из разрушенного четвертого блока в 1986 году, а не с утечками из объекта «Укрытие».

В конце 1990-х провели эксперимент: в водные скопления внутри объекта ввели трассер — индикаторное вещество, отсутствующее в окружающей среде. В нашем случае — соединение йода. По изменению его концентрации во времени можно определить направление и динамику движения загрязнённой воды. Результат оказался неожиданным: около 2 тыс. м³ жидких радиоактивных отходов ежегодно перетекали из помещений четвёртого блока в помещения третьего. Важно отметить, что в тот период третий блок продолжал работать. Неконтролируемое перемещение радиоактивных и ядерных материалов в действующий энергоблок классифицируется как серьезная радиационная авария. Мы доложили об этом на научно-техническом совете станции. Реакция руководства была крайне жесткой. Прозвучала фраза в духе: «За такие выводы увольнять надо». Тем не менее впоследствии факт был признан.

Следует подчеркнуть: речь не шла о попадании этих вод в окружающую среду. В конструкции третьего и четвёртого блоков есть система локализации аварийных протечек. Радиоактивная вода направлялась в специальные помещения, откуда ее можно откачивать в химический цех для переработки. То есть за пределы промплощадки ничего не вышло. Масштабная утечка радиоактивной воды из саркофага в грунтовые воды и далее в Днепр — миф.

Одним из парадоксальных последствий аварии стало резкое увеличение числа ДТП в зоне. Интенсивность перевозок в 1986 году была очень высокой, дороги обрабатывали специальными растворами для пылеподавления, они ухудшали сцепление. Автомобиль Радиевого института тоже попал в аварию. Я был на заднем сиденье и отделался лёгким испугом, а вот мой коллега получил перелом ноги.

Александр Воронков

Работал в лаборатории неразрушающего анализа Радиевого института. В 1989 и 1990 годах обследовал бассейн-барботер и активную зону аварийного реактора, снимал дозиметрические характеристики застывшего топлива.

— Нам поставили задачу сфотографировать скопления топливосодержащих масс, зафиксировать их состояние, провести электрические измерения и определить наличие отработавшего топлива с помощью нейтронного детектора. Топливо содержит источники нейтронов — плутоний-239, -240, -242 и кюрий-244. Если детектор фиксирует нейтронное поле, значит, в образцах присутствует облучённое топливо. Если нет — это только гамма-фон.

В 1989 году командировка длилась около месяца. Каждый день мы проводили в помещениях под реактором шесть — восемь часов. Топливосодержащие массы представляли собой образования высотой и диаметром примерно метр. Они располагались в 20–30 м друг от друга. Мощность дозы на расстоянии около метра от этих масс составляла от 1 до 4 тыс. Р/ч.

Мы провели оценку и «чистых» зон. Выяснилось, что даже в относительно безопасных местах можно было получить заметную дозу. По правилам, если суточная доза превышала определённый предел, человека на следующий день к работе не допускали. Поэтому мы ориентировались на собственные дозиметрические приборы, чтобы планировать перемещения: где двигаться быстро, где можно задержаться.

Фотографировали на обычную пленку. Действовать нужно было технично: подойти, найти ракурс, сделать снимок и сразу уходить. Время нахождения на опасном участке составляло две-три минуты.

Вторая поездка состоялась в 1990 году. Тогда мы работали в центральном зале с Леонидом Плескачевским. Съемку вели с площадки примерно в 10 м от разрушенного реактора. Дозы на полу в центральном зале были сопоставимы с дозами в барботерном бассейне — порядка 1–4 тыс. Р/ч. Снимали максимально быстро, чтобы плёнка не засветилась.

Помню, люди реагировали на радиацию по-разному. У некоторых физиков при приближении к саркофагу возникали сильные головные боли, повышалось давление. Один сотрудник, диабетик, страдал выраженной радиофобией и старался минимизировать пребывание в зараженных зонах.

СПРАВКА

Объект «Укрытие» построен в 1986 году над четвертым блоком Чернобыльской АЭС. Это не обычный саркофаг, как его называли в обиходе, а система контролируемой локализации аварийного ядерного топлива и радиоактивных материалов, рассчитанная на длительную эксплуатацию. В «Укрытии» исключалась самопроизвольная цепная реакция: при фиксации нейтронного излучения соответствующая установка подала бы нейтронный поглотитель (соединения гадолиния) в шахту реактора. В 2017 году было в основном закончено строительство «Укрытия-2» — нового безопасного конфайнмента.