Анатолий Красильников — о том, как ИТЭР меняет технологии
20 лет назад началась реализация глобального проекта ИТЭР с амбициозной целью приблизить человечество к использованию термоядерного синтеза. Анатолий Красильников, директор частного учреждения «Росатома» «Проектный центр ИТЭР», — о том, почему этот проект оказался научным, политическим и цивилизационным экспериментом, какие технологии Россия создала благодаря участию в нем и что должно произойти, чтобы термоядерная энергетика стала реальностью.
От идеи к международному проекту
— 20 лет назад началась реализация глобального международного проекта ИТЭР с амбициозной целью приблизить человечество к использованию термоядерного синтеза. За это время изменились мир, технологии и международная обстановка. Что изменилось в проекте?
— Здесь важно разделить две даты: самому проекту больше 40 лет, а 20 лет исполнилось Международной организации ИТЭР.
С самого начала это был не только научно-технический, но и политический проект: без политических договоренностей объединить усилия стран было бы невозможно. Проект начал формироваться в 1985–1986 годах. В 1985 году Михаил Горбачев и Рональд Рейган дали политический импульс инициативе академика Евгения Велихова объединить международные усилия в области управляемого термоядерного синтеза. К СССР и США сразу присоединились Европа и Япония, затем и другие участники.
В основу установки положили концепцию токамака, разработанную в нашей стране. Но ИТЭР задумывался как международная технологическая платформа термоядерной энергетики: его параметры были настолько сложными, что достичь их можно было, только объединив научные и инженерные компетенции ведущих стран.
ИТЭР стал еще и своеобразным цивилизационным экспериментом. В одном проекте встретились страны с разными культурами, менталитетом и подходами к принятию решений. Различаются даже способы коммуникации и скорость согласования. Все это приходится учитывать в повседневной работе. Поэтому ИТЭР — одновременно научный, технологический, политический и цивилизационный проект.
— Почему за точку отсчета реализации проекта взято 21 ноября 2006 года?
— В этот день было подписано соглашение. Но к тому моменту уже была разработана концепция: основные параметры установки, материалы, размеры, методы нагрева и управления. Предстояло перейти от проектирования к сооружению.
Для России это означало совершенно новую работу. Было создано национальное агентство, сейчас это Проектный центр ИТЭР. Наша страна взяла на себя разработку и поставку 25 систем для установки. Мы впервые создаем оборудование с такими рекордными параметрами — ничего подобного в мире прежде никто не производил.
— Какие сложности помимо технических и научных возникали тогда?
— В проектах такого масштаба многое приходится создавать впервые — не только в науке и инженерии, но и в организации процессов, включая бюрократические процедуры. Например, мы учились организовывать поставки из России на площадку сооружения во Франции. Для участников ИТЭР необходимо было разработать особый режим: оборудование и материалы, предназначенные для проекта, освобождаются от ряда налоговых и таможенных платежей.
Затем возникли новые сложности — связанные с санкционными ограничениями. Приходилось искать решения, чтобы продолжать совместную работу. Бывали парадоксальные ситуации: в одном кабинете в Брюсселе принимали ограничения, в соседнем — помогали найти способ их преодолеть, потому что ИТЭР остается общим проектом.
Сложность и в том, что у каждого участника своя система бюджетного планирования и принятия решений. В Китае пятилетние планы, в России — трехлетнее бюджетное планирование, в США бюджет утверждается по своим процедурам. А проекту необходимо двигаться вперед, решения нужно согласовывать между всеми партнерами.
Для сравнения: в европейском проекте JET была более тесная интеграция участников и короче путь принятия решений. Американский TFTR был национальным проектом, поэтому ключевые решения оперативно принимали профильные ведомства США. В ИТЭР же семь партнеров, 34 страны. Это совершенно другой масштаб кооперации, другой темп согласований.

Плазма будущего
— Как бы вы сегодня определили главную научную задачу ИТЭР?
— И сегодня, и 20 лет назад наша главная цель — получить и удержать термоядерную плазму, проверить, как она ведет себя, и понять физические механизмы, которые позволят управлять ею. Когда мы будем знать эти механизмы и научимся ими пользоваться, можно будет говорить о контролируемом удержании плазмы.
ИТЭР предстоит исследовать не просто плазму, а плазму в условиях термоядерной реакции. В установке будет использоваться смесь двух изотопов водорода — дейтерия и трития. При их слиянии образуются альфа-частицы, которые уносят значительную часть энергии реакции. Их энергия примерно в 100 раз выше средней энергии частиц основной плазмы. Таким образом, внутри плазмы образуется особая группа чрезвычайно энергичных частиц, и именно ее поведение нам предстоит изучить.
Как альфа-частицы будут удерживаться в плазме? Как они станут передавать ей свою энергию? Как будут взаимодействовать? Ведь все они имеют положительный заряд и отталкиваются. Это важнейшие вопросы физики термоядерной плазмы, на которые пока нет экспериментально подтвержденных ответов.
Теоретические модели существуют, но мы не знаем, насколько точно они описывают поведение частиц в реальных условиях. Не проявятся ли механизмы, которые пока не учтены? Выяснить это можно только в эксперименте.
— Почему для первой стенки ИТЭР в итоге выбрали вольфрам, а не бериллий?
— У вольфрама очень высокая температура плавления — 3422 °C, самое высокое значение среди всех металлов. У бериллия значительно ниже — 1287 °C. Когда из плазмы на стенку поступают мощные тепловые потоки, эта разница принципиальна.
Но у вольфрама есть и недостатки. Если примесь попадает в плазму, она забирает энергию и переизлучает ее. Интенсивность излучения сильно зависит от заряда примесного иона: мощность излучения на один ион возрастает примерно пропорционально четвертой степени его заряда. У полностью ионизованного бериллия заряд составляет +4, у вольфрама — +74. Поэтому примесь вольфрама гораздо опаснее для плазмы, чем примесь бериллия, и поток вольфрама необходимо контролировать особенно тщательно.
Серьезный недостаток бериллия — токсичность. Когда обсуждались требования французского ядерного регулятора к контролю и лицензированию работ, связанных с материалами первой стенки, вопросы охраны здоровья при использовании бериллия были существенным фактором. Это одна из причин перехода на вольфрам.
Для ИТЭР решение уже принято: установка будет строиться с вольфрамовой первой стенкой. Но для будущего реактора вопрос остается открытым. Возможно, оптимальным окажется не чистый вольфрам, а вольфрам с покрытием или модифицированной поверхностью.
В России мы исследуем разные варианты покрытий: бор, карбид бора, нитрид бора, диборид титана. Изучаем и возможность борирования вольфрама — чтобы бор проникал в поверхностный слой материала. Все эти решения не просто анализируем теоретически, а проверяем экспериментально. Уверен, что аналогичными вопросами занимаются и наши партнеры. Для будущего термоядерного реактора материал первой стенки пока не выбран. ИТЭР и нужен в том числе, чтобы исследовать варианты и получить данные для дальнейших решений.
— Насколько термоядерная энергетика безопасна?
— Принципиальное отличие термоядерной энергетики состоит в том, что источником энергии служит реакция синтеза внутри плазмы. Если происходит серьезное нарушение работы установки, плазма остывает, термоядерная реакция прекращается. Самая большая неприятность в таком случае — потеря разряда, необходимость остановить установку, отремонтировать и снова запустить. Взрыв невозможен. В этом смысле внутренняя безопасность термоядерного реактора заложена в самом принципе его работы. Плазма существует в определенных условиях удержания. Как только они нарушаются, реакция прекращается. Это большое преимущество по сравнению с другими способами генерации энергии.
— Когда ИТЭР перейдет к экспериментам?
— В действующем графике начало исследовательской программы запланировано на декабрь 2034 года. Раньше мы говорили о первой плазме, теперь — о начале полноценной исследовательской программы, которая с самого старта будет содержательнее и включит больше работающих систем.
Формально старт экспериментальной кампании сдвинулся, но программа с самого начала экспериментов стала гораздо емче. ИТЭР должен не просто продемонстрировать, что мы способны получить плазму, а дать экспериментальную информацию о том, как ведет себя термоядерная плазма в условиях, которых прежде не удавалось достичь.

DEMO и токамак будущего
— Какие научные и технологические вызовы сегодня стоят перед проектом?
— Главный научный вызов, как я уже сказал, — понять механизмы поведения термоядерной плазмы. Но есть и ряд инженерных задач, без решения которых невозможно построить реактор.
Например, температура плазмы в центре шнура может достигать 200–300 млн °C. При этом на расстоянии 2–3 м находятся работающие при температуре −268 °C низкотемпературные сверхпроводники, которые должны быть изолированы от огромных тепловых и радиационных потоков из плазмы. Как обеспечить работу установки, когда в одном объеме такие экстремальные условия, а конструкционные материалы при этом должны сохранять работоспособность в течение длительного времени?
Или такая проблема. Токамаку для удержания плазмы необходим электрический ток в плазменном шнуре, он участвует в формировании магнитной конфигурации. Если ток прекращается, конфигурация разрушается. Значит, для длительной работы реактора нужно научиться поддерживать ток в течение очень долгого времени. Надежного решения этой задачи пока нет: разные методы предлагаются, исследуются, сравнивается их эффективность.
Наконец, при длительном разряде возникает проблема примесей. Материал стенки постепенно попадает в плазму. Вольфрам, например, может загрязнять ее и усиливать потери энергии. Если примеси будут накапливаться в центральной области, где происходит термоядерное горение, плазма может остыть. Поэтому необходимо разработать методы управления переносом примесей — добиться того, чтобы они не проникали к оси плазмы. Это тоже нерешенная задача.
Я назвал лишь несколько наиболее важных проблем. Таких еще немало.
— ИТЭР называют экспериментальным реактором. Следующий этап — демонстрационная установка DEMO. Можно уже сейчас предположить, какой она будет?
— Для начала важно понимать, что именно предстоит продемонстрировать на каждом этапе. Задача ИТЭР — показать, что мы умеем получать термоядерную плазму и добиваться в ней существенного энерговыделения за счет реакций синтеза. Но нам нужна не термоядерная энергия сама по себе. Нам нужно обычное тепло и электричество. В термоядерной реакции образуются быстрые частицы, несущие энергию. Следующий шаг — научиться эффективно преобразовывать эту энергию в тепло и электричество. Эту задачу должна решать демонстрационная установка. Когда мы продемонстрируем не только получение термоядерной энергии, но и возможность ее преобразования в полезную энергию, можно будет перейти к созданию энергетических реакторов.
— В основе демонстрационной установки тоже будет токамак?
— Технологии развиваются и меняются. Термоядерные установки могут иметь разные конфигурации: токамак, открытая магнитная ловушка или установка импульсного инерциального синтеза. Например, в Ливерморской национальной лаборатории США работает лазерная установка NIF. На ней удалось получить энергию термоядерного синтеза, превышающую энергию лазерного излучения, доставленную на мишень. Важный результат, который подтвердил возможность поджига термоядерного топлива в такой конфигурации. Но это не значит, что установка в целом производит больше энергии, чем потребляет. Кстати, «Росатом» тоже ведет активные исследования по направлению инерциального термояда. В Новосибирске Институт ядерной физики им. Будкера развивает концепцию открытых ловушек. Сегодня токамак опережает другие подходы по ряду ключевых параметров. Но нельзя исключать, что завтра в другой конфигурации произойдет прорыв, появится новое техническое решение или идея, которая изменит расстановку сил. Поэтому исследования продолжаются в нескольких направлениях.
— Можно ли построить DEMO на той же площадке и силами тех же участников, что и ИТЭР?
— Такая возможность есть. Семь партнеров ИТЭР могут договориться о совместном строительстве демонстрационной установки. Но это не предрешено. Кто-то может присоединиться, кто-то — выйти из кооперации. Может оказаться, что группа стран решит продолжать работу вместе, а кто-то предпочтет развивать собственную национальную программу.
Участие в ИТЭР дает партнерам важный технологический результат. По условиям соглашения каждый участник имеет право на безвозмездную лицензию на разработки и технологии, созданные в рамках проекта, для целей своей внутренней программы управляемого термоядерного синтеза. Но лицензия еще не означает, что технологию можно автоматически воспроизвести. В каждой разработке множество нюансов, которые не всегда удается передать вместе с документацией. Носитель технологии может рассказать, как устроена система, но не передать все практические знания, накопленные в процессе ее создания. Можно получить лицензию, повторить чертежи и технические требования и все равно столкнуться с тем, что изделие не работает так, как должно. Потому что не хватает опыта и тех самых тонкостей, которые невозможно полностью описать на бумаге.
ИТЭР сформировал международное разделение труда. В одной стране научились создавать вакуумную камеру, в России — гиротроны, у других партнеров есть компетенции в разработке инжекторов и других систем. Все участники получили возможность освоить технологии, которых раньше у них не было. Но одно дело — иметь лицензию, другое — самостоятельно воспроизвести производство. От этого во многом зависит, пойдут ли страны дальше вместе или разойдутся по национальным программам.
— У России уже есть представление о следующем этапе собственных термоядерных исследований?
— Да. Одно из приоритетных направлений для нас — гибридный термоядерно-ядерный реактор. Вокруг термоядерной установки, например токамака, служащего источником нейтронов, располагаются устройства с делящимися материалами. Нейтроны, возникающие в термоядерной реакции, взаимодействуют с этими материалами, вызывая деление или позволяя нарабатывать новое ядерное топливо. Такой реактор может производить энергию или работать на воспроизводство топлива для атомных станций. Это направление особенно интересно России, потому что у нас сильная атомная промышленность и большой опыт в ядерных технологиях.
Но не все разделяют такой подход. В некоторых странах отношение к ядерной энергетике более сдержанное, в некоторых ее развитие ограничено политическими решениями. Для них гибридная установка, возможно, менее привлекательна. Это тоже будет влиять на то, какие страны захотят вместе строить DEMO и какой будет следующая установка. В конечном счете все зависит от национальных приоритетов, технологических возможностей и экономической целесообразности.

Возвращение конкуренции и российская программа
— Чему еще научил участников ИТЭР?
— До ИТЭР в термоядерных исследованиях было выраженное соревнование между Советским Союзом и США: кто быстрее добьется результата. Мы развивали токамаки, американские ученые — стеллараторы. Конкуренция была важным двигателем прогресса.
Когда мы объединились, прямое соревнование в значительной степени уступило место сотрудничеству. Это дало большой интеллектуальный эффект. На общих совещаниях специалисты разных стран делятся идеями, дополняют друг друга, находят решения, до которых в одиночку могли бы не дойти.
Но у сотрудничества есть и обратная сторона. В условиях соревнования тот, кто обходит соперника, становится лидером. Когда соревнования нет, иногда можно отложить решение на завтра или послезавтра. Поэтому конкуренция необходима для ускорения исследований. Сейчас она возвращается. В России развивается проект токамака с реакторными технологиями — ТРТ. Китай строит несколько установок, которые должны приблизить его к созданию термоядерного реактора. В США развивается проект SPARC. Появляются новые участники и новые технологические подходы. Если раньше основное соперничество разворачивалось между Советским Союзом и США, то теперь заметную роль играет Китай. Старые лидеры остаются, но расстановка сил меняется.
— Можно сказать, что ИТЭР сам подготовил почву для нового этапа конкуренции?
— Конечно. Участники приходили в ИТЭР не только ради совместного эксперимента. Они рассчитывали получить технологии, опыт и лицензии, чтобы развивать собственные национальные программы.
Но страны находятся в разном энергетическом положении. Россия располагает значительными ресурсами: газ, нефть, атомная и гидроэнергетика. Для государств, у которых собственных источников энергии меньше, поиск новых решений может быть более острой задачей. Это касается, например, Японии, Китая, Индии, ряда европейских стран. Для них развитие термоядерной энергетики может иметь особое значение уже с точки зрения обеспечения энергетических потребностей. Россия же, несмотря на то, что именно у нас был создан токамак и мы долгое время занимали лидирующие позиции в термоядерных исследованиях, сегодня в меньшей степени ощущает непосредственную потребность в новом источнике энергии. Есть риск, что мы будем опираться преимущественно на уже освоенные способы генерации.
Но термоядерные исследования важны не только как поиск нового источника энергии. Это еще и технологическое развитие. Если мы не будем двигаться вперед, в какой-то момент можем оказаться в ситуации, когда другие страны реализуют технологии, созданные в том числе на основе наших идей, а нам придется догонять или опять покупать у них — если продадут.
Технологии ИТЭР: эффект за пределами термояда
— Вы неоднократно говорили о сильной отечественной ядерной и термоядерной школе. Как это влияет на позиции России?
— Научная школа — это не только университеты, которые готовят специалистов, но и возможность заниматься исследованиями, расти профессионально. У нас есть профильные кафедры в ведущих технических вузах страны. Но для развития школы необходима национальная программа термоядерных исследований. ИТЭР дает уникальный опыт, однако одной международной установки недостаточно. Сегодня в проекте работает около 100 россиян, а для создания собственного реактора нужны тысячи специалистов — физики, инженеры, материаловеды, энергетики, разработчики систем управления, нагрева и диагностики. Важную роль должен сыграть проект ТРТ. Он позволит не только развивать новые установки, но и, что самое необходимое, сохранять и наращивать компетенции.
Необходимо запустить национальную программу, обеспечить ее финансирование и признать эту задачу стратегически важной.
— Компетенции, полученные в ходе реализации проекта ИТЭР, могут быть востребованы в других отраслях — атомной, космической, машиностроительной?
— Не просто могут быть — многие уже востребованы. Например, благодаря ИТЭР в России создано промышленное производство низкотемпературных сверхпроводников на основе ниобия и титана, а также ниобия и олова. Их производство освоено на Чепецком механическом заводе ТВЭЛ «Росатома» в Глазове. Эти сверхпроводники используются в магнитно-резонансных томографах, магнитах для физики высоких энергий и других устройствах. По существу, благодаря ИТЭР у нас сформировалась отдельная технологическая компетенция в области низкотемпературной сверхпроводимости.
Другой пример — алмазные детекторы. Их разрабатывали для нейтронной диагностики плазмы, а сегодня применяют в лучевой терапии при онкологических заболеваниях — в качестве дозиметров и мониторов мощности дозы.
Есть и разработки, связанные с бор-нейтронозахватной терапией. Здесь используются ускорительные источники нейтронов и методы измерения дозы. Институт ядерной физики поставляет оборудование для медицинских центров, где готовятся применять этот метод лечения онкологических заболеваний.
Для ИТЭР разрабатываются жаростойкие материалы на основе бериллия и вольфрама, способные выдерживать высокие тепловые нагрузки. Такие компетенции могут быть востребованы и в космической отрасли — например, при создании аппаратов, которые должны проходить плотные слои атмосферы и возвращаться на Землю.
Для проекта ИТЭР созданы крупнейшие криогенные насосы и станции. Такие могут применяться на криогенных стендах, где необходимо получать глубокий вакуум в больших объемах.
Методы управления, сбора и обработки данных также переносятся в другие области науки и на высокотехнологичные производства. Детекторы и методы радиационного мониторинга могут использоваться, например, при контроле потоков излучения в хранилищах отработавшего ядерного топлива.
Таких разработок действительно много. ИТЭР — своего рода технологический лайнер или локомотив, который тянет за собой целый комплекс технологий. Они находят применение далеко за пределами самого термоядерного проекта.

Зачем термояд энергетике и что будет дальше
— Когда термоядерные электростанции станут реальностью, какие отрасли первыми почувствуют эффект?
— Я думаю, сначала это будет энергетика на Земле. В некоторых странах собственных источников энергии для удовлетворения растущих потребностей недостаточно. Для них новый источник энергии важен уже для решения сегодняшних задач — обеспечения электричеством городов, энергоемких производств и дата-центров.
Но я бы не сводил миссию термоядерной энергетики к замене обычных электростанций. Она способна открыть человечеству новые возможности. Мы пока почти не исследовали глубоководные области океанов. Если когда-нибудь появится задача создать там долговременную инфраструктуру, добывать ресурсы, потребуется надежный источник энергии. Мы собираемся строить станции на Луне — чем их обеспечивать, как отапливать, охлаждать, поддерживать условия для жизни?
Следующее преимущество термояда — высокая энергоемкость и компактность топлива. Это открывает возможности, например, для дальних космических полетов.
Можно провести такую аналогию. Чтобы плавать вдоль берега, достаточно лодки. Но выйти в открытый океан на ней рискованно — для этого нужен океанский лайнер. Так и с энергетикой: существующих источников может хватать для привычных задач, но для расширения возможностей цивилизации нужна новая энергетическая платформа. Термоядерная энергетика может стать именно такой платформой.
Есть еще одно направление, в котором термояд может сыграть важную роль, — замыкание ядерного топливного цикла. Здесь термоядерная установка нужна как источник нейтронов, позволяющий эффективнее использовать ядерное топливо. Полученные материалы затем можно применять в атомных реакторах.
— Если термоядерная энергетика станет массовой, возможности человечества изменятся? И повлекут ли новые технологии новые риски?
— Я не вижу в термоядерной энергетике принципиально новых рисков для человечества. Как мы уже говорили, у нее есть внутренние механизмы безопасности. На мой взгляд, речь прежде всего о том, что у нас появится дополнительный источник энергии и новые возможности.
Вспомните, как жили люди в XVIII веке, без нефти, без газа. Тогда возможности человечества действительно были гораздо скромнее. Новые источники энергии позволили создавать новые виды техники, развивать транспорт, осваивать космос, исследовать Вселенную. Да что Вселенную, когда-то из Москвы в Санкт-Петербург ехали несколько суток на лошадях, сейчас — час с небольшим на самолете. Мы настолько привыкли к этим возможностям, что уже воспринимаем их как норму.
То же самое будет и дальше. Человечество станет быстрее мыслить, принимать решения, обрабатывать большие объемы информации. Но я не вижу в этом проблемы. Наши дети уже мыслят быстрее нас. Просто постепенно то, что сегодня кажется фантастикой, с термоядерной энергетикой станет частью повседневной жизни.
РОССИЙСКИЙ ВКЛАД В ИТЭР
- 22 км сверхпроводников для обмотки катушек тороидального поля
- 11 км сверхпроводников для обмотки катушек полоидального поля
- 4 стенда для тестирования экваториальных и верхних порт-плагов
- 58 центральных сборок дивертора
- 1 катушка полоидального магнитного поля PF1
- 18 верхних патрубков вакуумной камеры
- 8 гиротронов на 170 ГГц /1 МВт
- 9 диагностических систем для измерения параметров плазмы
- 179 наиболее энергонапряженных панелей первой стенки токамака
- Системы электропитания и коммутирующая аппаратура
- Инженерия порт-плагов для установки диагностического оборудования
- Тепловые испытания обращенных к плазме компонентов