«Благодаришь бога, что дожил до очередной весны»: военные воспоминания советских атомщиков

Великая Отечественная отразилась на судьбах многих ученых — участников атомного проекта СССР. Одни сражались с оружием в руках, другие под бомбежками эвакуировали заводы, защищали корабли от мин и думали о создании ядерного щита страны. К 81‑й годовщине Победы мы перечитали воспоминания и письма военной поры пяти выдающихся атомщиков.

Аркадий Бриш

С 1964 по 1997 год главный конструктор Всероссийского научно-исследовательского института автоматики им. Духова, разработчик многих образцов ядерных боеприпасов. В июне 1941‑го вступил в ряды Красной армии, служил разведчиком в партизанской бригаде им. Ворошилова в Минской области, участвовал в боевых операциях. В сентябре 1944‑го, после освобождения Белоруссии, откомандирован штабом партизанского движения в Москву для продолжения научной работы.

Что такое смелость, я узнал во время войны. Вокруг были такие смелые люди, шли на смерть и не боялись совершенно. Понимаете, когда вокруг стреляют, рвутся бомбы, это очень страшно. В первом бою можно вообще удрать. Главное — нужно победить этот страх, но это не так просто. Я думаю, что победить страх смерти можно убежденностью, верой во что-то значительное, настоящее. За деньги человек на смерть не пойдет. Вопрос о смелости — это вопрос убежденности. И смелость достойна уважения, а вот предательство недопустимо.

Эта черта — быть не последним, а в числе первых — сохранилась в течение всей моей жизни. И в партизанах так было. Всегда хотелось лезть на рожон, показать, что смелый, ничего не боюсь. А ведь на самом деле трус был. Может быть, для преодоления этого страха я излишне рисковал.

14 июня 1944 года был случай, всю жизнь не могу его забыть. Мы попали в немецкую засаду. Нас было семь человек, на лошадях мы ехали по краю поля. Немцы начинают по нам стрелять, я выстрелов не слышу, только огоньки вижу, и лошадь меня сбрасывает. Что поразительно, ни меня, ни ребят даже не ранило. И даже лошадь свою я потом нашел, она меня ждала. Хорошая была лошадь, я ее очень любил, Ласточкой ее звали.

Немцы считали, что партизаны — это звери, а не люди, они и на своих плакатах рисовали каких-то обросших бандитов со зверскими лицами. Я был чисто выбрит, неплохо одет, между ног прятал пистолет, где-то там еще и фотоаппарат был. Когда патруль останавливал для проверки пропуска, они еще должны были обыскивать, проверить обувь и руками прощупать фигуру. Допустить этого я не мог, ведь если найдут пистолет — расстрел на месте. И я начинал маленькое представление. Патрульный спрашивает по-немецки пропуск, я ему протягиваю, но в последний момент бросаю на пол. Он начинает кричать, обзывать, бить. Да и пусть, только бы руками не ощупывал. И когда я поднимал пропуск, патруль его уже не смотрел, и можно было уходить.

Был забавный случай. Садимся с приятелем в поезд, а у нас с собой были патроны. Свою часть патронов я зашил в подкладку, а приятель лодырь был большой и свои патроны не зашил, а просто положил за подкладку. Подкладка оказалась с дырой. Он идет, рядом с ним немцы, а из него высыпаются патроны. Нас спасло тогда только то, что снег был глубокий и патроны сразу же в него проваливались. Я иду рядом и размышляю: хохотать или плакать? Ведь если увидят, то расстреляют. А самое смешное, что приятель этого даже не заметил.

Однажды, весной 1944 года, я ехал по полю на лошади один. Вдруг вижу в озимых немного впереди какое-то шевеление. Пригляделся внимательнее и понял, что это целая компания зайцев, штук десять — пятнадцать. Я остановился и долго наблюдал за ними, они же не обращали на меня никакого внимания. Эта картина просто стоит у меня перед глазами. Вот представьте, везде идет война, освобождение Белоруссии еще впереди, а здесь, на поле, тишина, воздух чистый и прозрачный, светит солнце и впереди в высоких, сочных озимых копошится целая стая зайцев. Как много весной происходит хороших событий, и всегда благодаришь бога, что дожил до очередной весны.

Из книги «Аркадий Адамович Бриш» (2007 год), серия «Творцы ядерного века»

Ефим Славский

С 1957 по 1986 год министр среднего машиностроения СССР. На момент начала Великой Отечественной директор Днепровского алюминиевого завода в Запорожье. За неделю до начала войны был утвержден на пост заместителя наркома цветной металлургии, однако в должность не вступил: вернувшись из Москвы, он полтора месяца под артиллерийским огнем организовывал эвакуацию завода на Урал. После этого руководил строительством и работой Уральского алюминиевого завода в Каменске-Уральском — единственного предприятия, которое в годы войны снабжало страну алюминием для авиации.

Звонит мне Микоян (зампредседателя Совета Министров СССР. — «СР»): «… Слушай, дирэктор, — Ефимом Павловичем никогда не называл, иногда — «товарищ Славский», а чаще — «дирэктор» — ты можешь сам собрать машины, если я тебе их доставлю в разобранном виде?» Я говорю: «Конечно, Анастас Иванович, у меня ремонтные цеха замечательные. Они могли бы и готовые машины сделать, но это долго будет». «Хорошо, — ответил Микоян, — я тебе из Владивостока отгружаю». И он мне 20 машин «притащил». Весь Урал тогда говорил, что Славский получил 20 «Студебекеров»! Отдельно были колеса, отдельно — кузова и отдельно — двигатели. За несколько дней собрали машины, и 20 машин с охраной протоптали мне маршрут от месторождения к заводу.

Когда я ходил на прием к Микояну, всегда брал с собой миллиметровку, на которой чертил график, где показывал, как я наращиваю производственные мощности. Когда началась война, Уральский завод выпускал 20 тыс. т алюминия, а к концу своей деятельности я довел эту цифру до 75 тыс. т. Микоян видел все это на графике и очень радовался. А алюминий в то время — это авиация.

Из книги «Славский Ефим Павлович» (2013 год), серия «Творцы атомного века»

Георгий Флеров

Один из первооткрывателей спонтанного деления тяжелых ядер, участник создания и испытания первой советской атомной бомбы. В 1930‑е годы работал в Ленинградском физико-техническом институте. В начале войны добровольцем хотел уйти на фронт, но из военкомата был отправлен на учебу. В результате стал специалистом по обслуживанию бортового оборудования боевых самолетов. Затем был направлен в действующую армию в Воронеж. На войне продолжал думать о физике: писал в разные инстанции, доказывая значимость работ по делению урана. Считается, что его письма руководству страны способствовали старту атомного проекта.

Из письма Игорю Курчатову, 21 декабря 1941 года:

«Пишу вам это письмо, находясь в Казани, в расчете на ваш приезд сюда. Академию я уже окончил, получив звание воентехника II ранга: в ближайшие дни придет назначение из Куйбышева, по-видимому, меня направят в школу авиационных механиков преподавать физику и электротехнику.

Перспектива малоприятная, и я был здесь, пытаясь убедить Абрама Федоровича (Иоффе, директора Ленинградского физтеха. — «СР») в том, чтобы при этом меня попытались вытянуть обратно в институт, причем проявили бы при этом действительное желание это сделать, а не ограничивались бы формальными бумажками, которые тем более обладают неприятными свойствами попадать не туда, куда надо.

Пишу откровенно о цели своего приезда сюда потому, что считаю, что все-таки могу и должен заниматься физикой, причем физикой не вообще в ее оборонных применениях, а мне и нам всем необходимо продолжать работу над ураном, так как, по моему мнению, в этом вопросе проявлена непонятная недальновидность».

Из книги «Курчатов в жизни: письма, документы, воспоминания» (2007 год)

Из письма Сергею Кафтанову (уполномоченный Госкомитета обороны СССР по науке. — «СР»), не ранее 17 марта 1942 года:

«История делается сейчас на полях сражений, но не нужно забывать, что наука, толкающая технику, вооружается в научно-исследовательских лабораториях; нужно все время помнить, что государство, первое осуществившее ядерную бомбу, сможет диктовать всему миру свои условия (и вот тут-то мы упускаем время), и сейчас единственное, чем мы можем искупить свою ошибку — полугодовое безделье, — это возобновление работ и проведение их в еще более широком масштабе, чем это было до войны».

Из книги «Курчатовский институт. История атомного проекта», выпуск 13 (1998 год)

Анатолий Александров

С 1975 по 1986 год президент Академии наук СССР, научный руководитель программ по развитию атомной энергетики и атомного флота. В предвоенные годы руководил созданием системы защиты кораблей от немецких магнитных мин, «системы ЛФТИ». В военную пору лично участвовал в ее внедрении на флотах: в начале августа 1941‑го в Севастополе, спустя месяц — на Северном флоте. Работа велась под бомбежками, в тяжелейших условиях. В результате система защиты спасла сотни советских кораблей.

Договорились рано утром выехать в Таллин. Там была неприятность… [Вадим Робертович] Регель (сотрудник ЛФТИ, Ленинградского физико-технического института. — «СР») размагничивал эсминец, а к нему пристали замполит и деятели из КГБ. Его стали обвинять, что он не размагничивает, а намагничивает корабль, то есть хочет его подорвать! И мне показали какое-то школьное пособие, где был рисунок магнитной стрелки над проводом с током. К моему ужасу, стрелка на рисунке отклонилась в сторону, противоположную правильной! Пришлось долго убеждать, что Регель делает все правильно. Штурман с переносным компасом во многих местах помещал стрелку над и под кабелем, потом с пирса мы мерили, увеличивался или уменьшался магнитный момент корабля, а проверяльщики все спрашивали, а не немец ли Регель: и фамилия подозрительная, да и отчество Робертович! Но наконец все показало, что поле корабля уменьшается, и с… Регеля подозрение сняли. Но после этого мы каждое действие точно фиксировали и записывали фамилии, кто что делал и кто проверял!

Когда мы были… в управлении начальника тыла, поднялась воздушная тревога. А надо сказать, нападения на Мурманск были довольно частыми. А Мурманск тогда был деревянный городок, так что горел он довольно здорово. Его попозже совсем сожгли, но в то время, про которое я говорю, он еще довольно целенький был. Поднялась тревога, и всех нас загнали в подвал в том же доме, в управлении. Значит, идет бомбежка, во время этой бомбежки грохает здорово, потому что близко все это тут падает. И вдруг открывается дверь этого бомбоубежища, и туда влетает голая совершенно девица какая-то.

Они ее там закутали в какой-то флаг, который был в этом бомбоубежище, оказалось, что это машинистка из этого самого управления начальника тыла. Оказывается, в чем дело: они были в бане, а баня эта имела очень индустриальный вид, у нее по четырем углам было почему-то четыре трубы, и из всех валил дым. И немцы там поблизости сбросили несколько бомб. Эти бомбы вышибли стекла, штукатурка вся полетела к чертям, потом все эти моющиеся, намыленные выскочили из бани, но уже одеться они нигде не могли, потому что бомбы бросают, а персонал разбежался весь. И вот она и рванула прямо вдоль улицы с перепугу.

Из книги «Академик Анатолий Петрович Александров. Прямая речь» (2002 год)

Игорь Курчатов

Академик, основатель и научный руководитель атомного проекта СССР. В первые месяцы войны возглавил работы по защите кораблей Черноморского флота от немецких магнитных мин. Вместе с Анатолием Александровым работал над «системой ЛФТИ». Находясь в Севастополе, Туапсе и Поти под постоянными обстрелами, лично выходил в море на испытания.

Из письма жене Марине Курчатовой, 23 ноября 1941 года:

«Пишу тебе из кубрика небольшой рыбачьей шхуны, принадлежащей нашей системе. Вчера мы приехали сюда и здесь же сегодня ночевали. Мне все это очень по душе. Маленькое помещение (примерно 2 на 2,5 м); ночью тишина, шхуна покачивается, баюкает, а утром мой компаньон, пока еще я спал, затопил буржуйку, и я проснулся, а по стенам прыгали блики и пятна, издревле близкие человеку. В Туапсе пришел на корабле. Качало, но я, оказывается, так и остался к этому невосприимчив и, наоборот, прихожу всегда в хорошее расположение духа. Вообще, все больше и больше тянет к морю. Вряд ли после войны вернусь к жизни большого города и кабинетной обстановке. Бродяжничество всегда было мне мило, думаю работать во флоте. Но это в будущем — сейчас же хочется домой к тебе и институту».

Из книги «Курчатов в жизни: письма, документы, воспоминания» (2007 год)