Авторизация Регистрация

Запомнить меня
Забыли пароль?

Сброс пароля

Свежий номер уже доступен

Плутоний для Берии. Воспоминания одного из первых радиохимиков «Маяка»

Для заряда первой атомной бомбы нужен был высокочистый металлический плутоний — ​с этого предложения можно было бы начать историю «Маяка». Но мы начнем с другого: Людмиле Тихомировой 95 лет, она одна из первых радиохимиков комбината № 817. Лично демонстрировала пробирку с трехвалентным плутонием Берии, с удовольствием вспоминает, как шутил Курчатов и взрывался Славский.

Заветная пробирка

В 1947 году, после Ленинградского университета, начинающий радиохимик Людмила Тихомирова была распределена в Челябинск‑40, на комбинат № 817 (будущие Озерск и «Маяк»). Производство и город еще строились, и молодых специалистов поселили в деревянных домиках пионерлагеря. Но ненадолго — ​почти на год отправили на стажировку в Москву, изучать свойства плутония и работать над технологией его получения в Лаборатории № 2.

В то время о плутонии толком ничего не знали: в природе этот элемент почти не встречается. Чтобы его получить, нужно построить реактор, облучить урановые блоки, растворить уран в кислоте и выделить плутоний в виде солей или оксидов. А чтобы сделать заряд для бомбы, нужно выплавить из этих соединений металлический плутоний.

Технологию создавали на первом в Европе уран-графитовом реакторе Ф‑1 в Лаборатории № 2 и на установке № 5 в НИИ‑9 (сейчас — ВНИИНМ). Из первых порций облученного металлического урана получалось выделить всего несколько микрограммов плутония, что совершенно не устраивало конструкторов. Для бомбы нужно было порядка 10 кг. Чтобы произвести такой объем, и начали строить комбинат № 817. 19 июня 1948 года был выведен на проектную мощность первый в СССР уран-графитовый промышленный реактор «А», «Аннушка», а 22 декабря ввели в эксплуатацию радиохимический завод.

Людмила Тихомирова приступила к работе в лаборатории. Тогда форма у химиков была самая простая — ​халат и шапочка. И обязательно дозиметр в правом нагрудном кармане. «Нам доставляли пробы, содержащие радиоактивные элементы, — ​вспоминает она. — ​После каждого этапа очистки раствора мы определяли процентное соотношение элементов и давали рекомендации для дальнейшей очистки. Наша задача была доочистить раствор от посторонних радиоактивных элементов, по излучению определить содержание плутония и повысить его концентрацию. Работа велась круглосуточно, в несколько смен».

Растворы привозили в 20-литровых бутылях. Из них брали пробы и отправляли в пробирках по 20–30 г в лабораторию. Суточная доза облучения каждого сотрудника лаборатории строго контролировалась. «Но как-то нам привезли целую бутыль — ​брак, чтобы полностью запустить раствор в производство. Дело было срочное, рентгены не считали, — ​рассказывает Людмила Тихомирова. — ​Нами двигало чувство ответственности и важность задачи».

В конце 1948-го — ​начале 1949 года удалось получить трехвалентный плутоний в водном растворе. «Это был первый успех, к нам приезжали многочисленные комиссии, я лично демонстрировала заветную пробирку Лаврентию Берии и отчитывалась о работе, — ​говорит Людмила Тихомирова. — ​Потом в небывало короткие сроки родилась промышленная технология. У нас были внедрены два метода: ацетатно-фторидная схема выделения и очистки урана и плутония из азотнокислых растворов и экстракция диэтиловым эфиром. К концу 1948 года уже вырисовалась последовательность химических операций, особенности обращения со всеми промежуточными продуктами рабочих растворов. В феврале 1949 года первые азотнокислые растворы, содержащие плутоний, вместе с уточненным процентным составом и рекомендациями по получению металлического плутония были переданы дальше — ​на химико-металлургическое и литейно-механическое производство». 1 июня удалось получить необходимое количество плутония для бомбы. А 29 августа на Семипалатинском полигоне испытали РДС‑1 мощностью 22 кт в тротиловом эквиваленте.

Шутка Курчатова

Челябинск‑40 был засекречен, выезд сотрудникам запрещался, но молодежь особо от этого не страдала. «Мы купались в озерах, ходили на яхтах, играли в волейбол, устраивали концерты и спектакли — ​все были энергичными, творческими, веселыми. Жизнь бурлила, нас вдохновляло общее дело. Со временем складывались семьи, и чуть позже мы организовывали развлечения уже для наших детей», — ​вспоминает Людмила Тихомирова. Она познакомилась с будущим мужем Александром Масловым в Челябинске‑40. У них родились трое детей — ​Никита, Надежда и Екатерина.

В войну Александр работал на оборонном заводе в Дзержинске, где выпускали снаряды для фронта. А в 1948 году приехал в Челябинск‑40 на строительство и пусконаладку «Аннушки». «Работал он в тяжелейших условиях, с повышенным гамма-фоном — ​нередки были аварийные ситуации, разгребание «козлов» — ​пробок в каналах реактора, — ​рассказывает Людмила Тихомирова. — ​Реактор пускали долго, на ходу корректируя проект и выдавая в производство облученный уран. Саша всегда добросовестно выполнял свою работу, был ответственным, неординарно мыслящим инженером-механиком. В этом необыкновенном месте, где собрались лучшие умы, мы почти каждый день встречались с выдающимися учеными. Так, Игорь Курчатов подолгу жил в Челябинске‑40. Близко я с ним не была знакома, но запомнилось, что на производстве, в лабораториях Игорь Васильевич всегда появлялся в обычной одежде — ​видимо, не признавал халаты. Общался дружелюбно, с уважением, без какого-либо высокомерия».

Любил Игорь Курчатов и пошутить. Людмила Тихомирова приводит историю, свидетелем которой не была, но которую все передавали из уст в уста. Как-то Курчатов с начальником ПГУ при Совете Министров СССР Борисом Ванниковым собрался на охоту. Специально задержался у вешалки в рабочем вагончике, вытащил из кармана два гвоздя и попросил шофера прибить к полу галоши Ванникова. Тот: «Что вы, меня сгноят в тюрьме!» Тогда Курчатов взял топор — ​молотка не нашлось — и сам их прибил. Ванников попытался надеть галоши — ​не получилось. Он оторвал их от пола и сказал Курчатову: «Эх, Борода, все бы тебе прыгать и играть!» Тот спросил: «А откуда ты взял, что это я?» «Ну кто из них решится прибить мне галоши? Подумай», — ​ответил Борис Львович.

«А Ефим Павлович Славский был большой, громогласный, деятельный, фантастически работоспособный, с характерным донбасским говором. Он быстро находил выход из самых немыслимых ситуаций, аккумулировал все лучшие идеи. Правда, был человеком взрывным, мог позволить себе хлесткие выражения, но был незаменимым двигателем всех работ», — ​рассказывает Людмила Тихомирова.

После 1959 года наша героиня работала в центральной заводской лаборатории. А в 1961-м их с мужем позвали в Казахстан. «Небольшой поселок Алатау возводился в чистом поле на фоне гор со снежными вершинами. На создание Института ядерной физики пригласили специалистов со всего Советского Союза. Сначала я работала в лаборатории радиохимии, затем в группе дозиметрии. А Саша был заместителем главного инженера реактора. Работали мы всегда увлеченно и плодотворно. Раскрытие тайн атома, изучение микромира, химии ядерных превращений, изменяемость веществ и элементов просто не могут не привлекать, это удивительная Вселенная», — ​говорит Людмила Тихомирова.

Редакция благодарит за помощь в подготовке статьи Надежду Маслову, дочь Людмилы Тихомировой.